Архитектор Георгий Карпенко (бюро Perkins&Will) рассказывает о своем пути к международному признанию, принципиальных различиях американской и европейской архитектуры и о проектах своей мечты.

Что вам дали международное образование и практика? Важно ли это для формирования архитектора?
— Благодаря международному образованию я понял, что в архитектуре остается неизменным вне зависимости от страны, а какие специфичны для каждого конкретного места. Например, специфика профессии, в которой архитектор должен подчиняться требованиям заказчика. Мне казалось, что это национальное, но потом я понял, что это мировая тенденция. При этом уровень вовлечённости архитектора, строителей, количество компаний, которые вовлечены в проект, в разных странах сильно различается — как и юридические вопросы согласований.
Ну и, конечно, есть большая концептуальная разница. Европейская архитектура более выверенная, с большим фокусом на деталях, и российская архитектурная школа долгое время была близка к этой идеологии. Американская школа, как мне кажется, более китчевая, более концептуально подвижная, при этом она берёт масштабом. В США реализуются более амбициозные, заметные проекты. В это Америка сильно отличается от других стран.

Вас вдохновляет американская архитектура? Вы ощущаете себя «своим» в американском архитектурном, художественном процессе?
— Мне все безумно нравится. Как я уже сказал, фокус там иногда сдвигается с выверенности каждой детали на общую эклектику и масштаб. А мне всегда нравился масштаб, хотелось создавать что-то значимое. И в этом плане американская архитектура меня неизменно привлекала. Как и американская архитектурная школа: Райт, Мис ван дер Роэ, Пол Рудольф, чикагский, американский вид брутализма. Но особенно я хотел жить в окружении нью-йоркской архитектуры. Там каждое здание — выдающийся объект, иконических зданий намного больше, чем контекстуальных. И многое сохраняется: особняки belle epoque, церкви, построенные до Великой депрессии, соседствуют со стеклянными башнями.

Google Thompson Center
Chicago

«Технический» вопрос. Вы работаете в крупном архитектурном бюро. Есть ли у вас там простор для самовыражения? Как вообще построена работа современного американского архбюро?
— Это зависит от бюро, от его масштабов. В данный момент я работаю в одном из крупнейших мировых архитектурных бюро Perkins&Will. До этого я работал в компании A+I (Architecture Plus Information), поглощенной Perkins&Will в 2025 году. Работа в большом бюро — это бесконечные ресурсы и бесконечное количество вариаций разных проектов. В компании есть специалисты по здравоохранению и по образованию, люди, которые занимаются офисами или фасадами, и всегда есть к кому обратиться за советом. Существует целая инфраструктура обмена информацией. При этом в больших студиях архитекторы склонны уходить в ту или иную специальную отрасль, в которой начинают развиваться, но которой часто и ограничиваются.
В маленькой студии больше возможностей участвовать в разных этапах реализации проекта. Там ты работаешь как «мультитул»: и менеджеришь проект, и занимаешься дизайном, и разбираешься во всём необходимом программном обеспечении, и общаешься с заказчиком и контракторами. В Perkins&Will все разделено на три трека: или ты занимаешься менеджментом, или дизайном, или технической стороной: подготовкой деталей и документации.
Еще в большой студии над вами довлеет ее стиль: если вы сотрудник ZHA Architects, основанном Захой Хадид, то, конечно, работаете в соответствующей стилистике. Но даже если в бюро нет единого узнаваемого стиля, то все равно существует общая методология подхода, которую вы разделяете, если решили там работать. Но с другой стороны это и освобождает: вы можете заниматься творчеством, оставив юридические или технические вопросы другим специалистам.

Macquarie Group Americas HQ
New York
A+I

Вы видите себя в будущем создателем или соучредителем собственного бюро?
— Моя амбиция — сделать собственное бюро. Это одна из причин, почему я выбираю работать в Америке. Хотя, конечно, я надеюсь в будущем создавать проекты не только в США, но и в Европе, и в других странах мира. У меня уже есть небольшая очередь из потенциальных проектов.

И какого рода будут эти проекты?
— Моя специализация на данный момент — офисы и индустрия гостеприимства, любые проекты, связанные с интерьером и репозиционированием уже существующих зданий, созданием в них новой внутренней архитектуры. Наряду с этим я планирую заниматься и более масштабной архитектурой — полной постройкой зданий, тем, что в Америке называется ground-up: от земли до крыши.

Какова, на ваш взгляд, социальная роль архитектора?
— Социальная роль архитектора — в том, чтобы среда, окружающая человека, его радовала, чтобы она улучшала условия жизни общества. Это можно сказать в целом о строительстве. Но интересно, что мотивация архитектора в системе профессий, вовлеченных в строительство, максимально далека от финансовой выгоды. Мотивация архитектора в том, чтобы объект был красив, удобен и отвечал потребностям и ожиданиям и тех, кто будет пользоваться этим зданием, и тех, кто будет его просто созерцать. Всегда есть риск конфликта пользователей, владельцев и строителей — их интересы не всегда совпадают, и наша, архитекторская, цель — это привести эти интересы к «общему знаменателю». Это важный процесс, особенно в интерьерной архитектуре, он всегда имеет место, когда делаются офисы для крупных компаний уровня Google. Архитектор находит баланс и язык взаимодействия важных начальников, заказчиков проекта, и тех, кто потом будет работать созданных архитектором пространствах.

Zarechny Kvartal
Moscow
Apex

Расскажите о проекте вашей мечты?
— Долгое время я мечтал построить аэропорт: меня захватывала его типология — чистая функция, увеличенная в невероятном размере, с возможностью большого архитектурного высказывания. Но потом мне выпало поработать над проектом аэропорта O’Хара (Чикаго), и я понял, что это именно то место, где возможность личного участия архитектора сведена к минимуму. В проекте огромное количество участников, и в результате архитектура становится «архитектурой компромисса». Поэтому теперь мой «идеальный проект» — меньшего масштаба, сейчас я считаю, что максимальной свободы можно достичь в проекте музея. Не выставочного зала, а именно музея с конкретным назначением, музеем места или героя. Идеального примера я для себя не нашел, но моё самое любимое здание из уже кем-то построенных — это Teshima Art Museum, спроектированный бюро SANAA на японском острове Тесима. Мне кажется, это самое интимное взаимодействие с пространством и с архитектурой, которое можно представить.

В больших городах почти всегда есть конфликт между градоохранителями и застройщиками: сносить или не сносить. Как вы считаете, что стоит сохранять и как создать в хорошем смысле эклектичный симбиоз нового и старого в архитектуре?
— Архитектор просто по свойству собственной профессии склонен строить новое, и я не исключение. Но в наше время уже столько всего построено, что внутренний тренд архитектуры сейчас стремится к adaptive reuse, «переиспользованию», репозиционированию уже существующих зданий. Не консервации, не музеефикации, а к созданию для старых зданий новых функций, релевантных актуальному времени. Если все сводить к консервации, то в результате могут исчезнуть целые районы. Они превратятся в музей, лишатся своей внутренней жизни, потому что перестанут строиться, развиваться. В мегаполисах особенно важно соблюдать этот баланс старого и нового.
Долгое время в Америке не существовало понятия архитектурного наследия: любой человек мог купить любое здание, снести и построить на его месте новое. И только после того, как в 1963-м снесли Пенн-стейшн (здание Пенсильванского вокзала), который весь город очень любил, появилась идея сохранения архитектурного наследия в Нью-Йорке. И главная стратегия в этом — это деликатное взаимодействие с историей, корректная смена сценария использования исторического здания, будь то Рокфеллер-центр или Эмпайр Стейт Билдинг, на новый, актуальный для клиента. Так, чтобы клиенту было комфортно и интересно взаимодействовать с пространством. Собственно, этим и занимается наше бюро.

Madison Avenue
New York
BXP

А какими завершенными проектами вы гордитесь?
— Пожалуй, это удостоенный множества наград проект штаб-квартиры Viacom Multi-floor Buildout, который мы недавно построили в Нью-Йорке на Бродвее, 1515. Я был рад внести вклад в этот проект и как архитектор, и как специалист по новым технологиям. Офис Viacom — пример того, как Perkins&Will имплементирует в архитектуру передовые вычислительные методологии, а также пример удачного сохранения существующего здания с соблюдением требований заказчика. C одной стороны, там очень большая площадь, с другой — необходимо эффективное взаимодействие множества людей в офисе. Это большая проблема: как только пространство начинает расти вверх, то все горизонтальные связи рушатся, поскольку сотрудники взаимодействуют исключительно со своими соседями по этажу. Решить эту проблему большим количеством лестниц невозможно, поскольку они представляют собой естественное препятствие. Мы реализовали идею «диагонального хайвея», желтой лестницы, такой своеобразной дороги, проходящей через все пространство, которую назвали «Бродвеем», как и улицу, на которой стоит здание. Эта метафорическая, как в мюзикле The Wiz, «дорога из желтого кирпича» связывает все пространства офиса друг с другом и создаёт вокруг себя сферу социального взаимодействия, объединяющего этажи.
При этом в Нью-Йорке есть жёсткие градостроительные требования относительно того, сколько этажей могут соединяться такой лестницей. Это нормы пожарной безопасности, которые невозможно обойти. Поэтому пришлось провести большую коммуникационную работу с представителями городских служб, инженерами, строителями и, конечно, с клиентом, чтобы проект соответствовал требованиям пожарной безопасности. Мы предложили несколько решений, которые позволяли сохранить это ощущение «связанности пространства» при соблюдении всех внешних ограничений. Нам удалось решить задачи, поставленные заказчиком, так, чтобы и он, и мы остались довольны результатом и эстетически, и концептуально. Мне кажется, у нас это здорово получилось.

Meet Qatar Pavilion
SPIEF
Pravda Bureau