Как рождаются костюмы из «библии» персонажей, почему в театре нет места историческому лоску и как тёмная материя превращается в сценическое чудо – специально для «ЭСТЕТ» рассказал об этом художник-постановщик Андрей Бутяев, автор визуальных миров спектаклей Театра «МОСТ»: эпического ревю «Корабль возвращается домой», документальной фантасмагории «ГУДОК!» и биографической мелодрамы «Достоевская. Сны Анны».
Андрей, в Театре «МОСТ» вам пришлось соприкасаться с разными темами, странами и эпохами: Петербург, в котором жил Достоевский, Берлин во времена смены режимов, Москва в период рождения молодой советской литературы… В мире моды часто говорят об «образе эпохи», где для вас грань между модой как феноменом и одеждой, которую мог надеть конкретный персонаж?
— Я работаю не с модой, а с тем, что носилось. Важно понять, что мог позволить себе этот конкретный человек в этом конкретном месте. Цветочница из маленького городка и Марлен Дитрих — современницы, но одеты они совершенно по-разному. Адвокат может носить костюм десятилетней давности по привычке или из-за отсутствия средств.
Зачастую в театре мы видим искажение: в провинциальной усадьбе лакей одет как слуга императрицы, а хозяева — как петербургские франты. Но даже обеспеченный помещик под Вологдой не будет щеголять во фраке по дому. Мне важно понять: было это платье куплено готовым, сшито на заказ или перешло по наследству. В двадцатые годы, после революции, кто мог позволить себе «от кутюр»? Это и есть работа с материальным миром персонажа.
Сцены из спектакля «Достоевская. Сны Анны»
Глядя на внешний вид персонажей, созданный вами, кажется, что костюм является продолжением актёра, а не отдельной вещью. Как вообще строится этот путь — от персонажа, которого вы придумали, до конкретного человека, актёра, который выйдет на сцену?
— Я начинаю работу с героя. С его «библии»: кто он, где родился, как воспитывался, что носил до того, как мы его встретили. Я проигрываю мизансцены, у меня в голове уже есть фигурки, которые движутся по этому пространству. Я знаю, как они появляются, куда уходят.
И параллельно, я узнаю, кто и кого конкретно будет играть. Для меня актёр и персонаж — это одно целое. Когда я смотрю на артиста, я уже вижу его как этого героя. Мне необходимо полностью ощутить его физику и соединить с тем образом, который уже сформирован. Это не про то, чтобы нарядить человека в красивую вещь. Это про то, чтобы он в этой вещи был органичен, чтобы она помогала ему поверить в предлагаемые обстоятельства. И чтобы он был красивым. Обязательно, и в любой роли. Красота — это мощный фактор. Я работаю с любимой формой, я делаю это для себя. Любой спектакль — это не труд, это любовь, в которую я погружён.
Сцены из спектакля «Корабль возвращается домой»
Хочется задать вопрос о предметном мире, который оживает в премьерной постановке Георгия Долмазяна «Корабль возвращается домой». Речь не о том, что персонажи, например, считают другом автомобиль и называют его человеческим именем – Карл. Дело в том, что, сидя в зале чувствуешь, что пресловутый корабль, корма, которого – сцена, это — полноценный герой. Так задумано, вы наделяете предметы душой?
— Если вы посмотрите на сцену другими глазами, вы не увидите там ни корабля, ни ресторана, ни комнат. Только деревяшки, пластик и тряпки. Чудо происходит не в предметах, а в голове зрителя благодаря актёрской игре. Я лишь создаю конфликтную среду. Сцена выстроена диагональю, острым углом, который рассекает пространство. Это задаёт напряжение, агрессию.
Моя задача была не создать конкретный предмет, а расширить пространство до мира, который зритель почувствует за пределами этого пятачка. Я строю мир не тот, который на площадке, а тот, который зритель должен ощущать вокруг. Будь то корабль или автомобиль — не имеет решающего значения. Это драматический театр, здесь всё условно. Корабль — это симбиоз моих декораций и того, что режиссёр с актёрами сделали с этим миром.
Макет декорации к спектаклю «Достоевская. Сны Анны»
Коридор музея-квартиры Достоевского в Санкт-Петербурге
Поговорим о спектакле «Достоевская. Сны Анны», который шесть лет идёт с аншлагами. Помнится, работая над созданием сценографии постановки, вы ездили в Петербург, в музей-квартиру Фёдора Михайловича, трогали подлинные предметы писателя. Насколько этот тактильный опыт был важен для эстетики спектакля?
— Я придумал свой мир ещё до поездки: узкий, некомфортный для актёров коридор, проходные комнаты, через которые он шёл к кабинету мимо домочадцев и кредиторов. А когда приехал в квартиру на Кузнечном, ощутил шок, у меня буквально тряслись руки…. Это была настоящая магия. Сам Достоевский, его гений заставил меня войти в его мир – очень большой, тяжёлый, сложный. Не в мир вокруг него, а в его голову. Туда, куда здоровые люди не ходят… Я сидел за его столом, лежал на его диване. И что меня потрясло — обрывки подлинных обоев его времени – цветовая гамма, фактура идеально совпали с тем, что я уже придумал. Это не случайное угадывание, это мир погрузил меня в себя и показал свою реальность. Этот тактильный контакт был незабываем.
Сцены из спектакля «ГУДОК!»
Важная страница Театра «МОСТ» — спектакль Евгения Славутина «ГУДОК!» — о литераторах, которые работали в железнодорожной газете как корреспонденты, а вошли в отечественную историю как основоположники молодой советской литературы. Центральным образом постановки стала карусель. Как возникла эта метафора?
— 1920-е годы в России — это время не просто перемен, это снос старого мира, рождение новой страны и, одновременно, — новой литературы. Всё это происходило с бешеной скоростью, в динамике, которая просто требовала своего сценического воплощения. В этой стремительной эпохе появляются персонажи-исполины — Булгаков, Олеша, Багрицкий, Катаев, Ильф и Петров. Это не просто писатели, это фундамент, на котором стоит наша литература. Я представил их «императорами» — от этого ощущения величия и монументальности и отталкивался.
Мне нужно было передать две вещи: грандиозность этих фигур и скорость времени, в котором они жили. Так родилась конструкция: статичный, величественный круглый пантеон и динамичная карусель, закрытая цепочками с бархатом. Это два полюса одного мира.
Для меня было важно выстроить не конкретное историческое место, а именно время и мир за пределами этой карусели. Расширить рамки пространства, чтобы зритель почувствовал: эти люди — часть огромной культурной революции. Если раньше русская литература была явлением точечным, то тогда она вырвалась на мировой уровень. В изобразительном искусстве возник Кандинский, в театре — Станиславский, и наши литераторы стояли в этом ряду. Поэтому Пантеон и динамичная карусель сошлись для меня в единый, цельный образ — образ эпохи, где на смену старому фундаменту приходит новая, головокружительная реальность.
Макет спектакля «Корабль возвращается домой» и эскизы образов главных героев
Что для вас, для художника, является главным инструментом: карандаш, бумага, ткань или что-то иное?
— Эскиз — это не кульминация. Это просто способ объяснить режиссёру и команде, что у меня в голове. Моя настоящая картина — это то, что зритель видит на сцене. Это живые скульптуры, актёры. Театральный художник мыслит не линиями на бумаге, а пространством и ощущением.
До эскиза на бумаге много чего происходит. Я постоянно впитываю мир, запоминаю людей, отношения, свет, литературу и то, что «около» произведения. Внутри накапливается дикое напряжение, я её называю – тёмная материя. А спектакль — это выплеск всего, что накопилось, и то, что перерождается винтервью красоту. Я смотрю на всё и сам поражаюсь. Чудеса! Как это возможно? И это перманентное состояние творчества, из которого невозможно выйти. Я живу в нём постоянно.
